Выдающийся российский писатель и драматург Леонид Зорин (недавно ему исполнилось 93 года) – на сегодняшний день единственный человек в мире, который видел живого Исаака Бабеля и разговаривал с ним.

Леонид Генрихович с радостью узнал об учреждении Одесской международной литературной премии им. Исаака Бабеля и по нашей просьбе написал несколько строк о своей встрече с писателем…

 

БАБЕЛЬ

Прошло без малого девять десятилетий после того дня, когда я увидел его в первый и последний раз.

Что осталось в памяти?

Эти три часа совместной поездки к Горькому в Горки.

Осталось, как Алексей Максимович, наклонившись ко мне, показывая на него взглядом, негромко басит:

– Гениальный человек.

Осталась – его простота, непосредственность, умение говорить с мальчуганом уважительно и серьёзно – как со зрелым и взрослым человеком. 

Осталось ясное понимание встречи с особенным, незабываемым, с тем, что в тебе прорастёт навек.

Осталась бесконечная горечь при мысли о том, как преступно, как страшно была оборвана эта жизнь, принадлежавшая всей планете.

 

Но прежде всего, вопреки всему, осталось всё то, что он написал, его ни на кого не похожее многоцветное бабелевское СЛОВО.

Его у нас никому, ничему и никогда не удастся отнять.

Леонид Зорин

 

М. М. Жванецкий

Солнце собирает людей в Одессе.

А люди в Одессе собирают одного. 

Из многих уехавших и оставшихся. 

Одного! 

Который олицетворяет город. В котором людей собирает солнце. 

Из всех Исааков – одного нам надо собрать – Бабеля. 

Чтоб нам простили тех, кого мы потеряли. В городе, в котором людей собирает солнце…

Люди, которых в этом городе собирает солнце, совсем они не похожи на всех других.

Они слышат недосказанное.

Они смеются неожиданно даже для себя. 

Они удивительны. 

Они откликаются на грустные слова смехом. 

Они понимают глубже. 

Они меня ставят в тупик. 

Человек – возраст идет уже сзади. У него смешного мало, жизнь вытесняет.

Нет звонкости. 

– Это лучше, – кричат они.

– Это он, тот, что сквозь слезы.

– Так это я, – объясняю я, - оттуда и говорю.

Да, ты оттуда говоришь. 

Это ты говоришь сквозь слезы. 

Я не умею гладко говорить. 

Я всегда говорю сквозь что-то. 

Чтоб получилось гладко, нужны одинаковые слова.

– А ты споткнись! Скажи: – Я был не прав.

И мы сразу поймем тебя в этом городе, в котором людей собрало солнце.

 

Константин Паустовский о Бабеле

– Вот вы и другие писатели, – сказал Бабель, хотя тогда я еще не был писателем, – умеете обволакивать жизнь, как вы выразились, росой воображения. Кстати, какая приторная фраза! Но что делать человеку, лишенному воображения? Например, мне.

Он замолчал. Снизу пришел сонный и медленный вздох моря.

– Бог знает, что вы говорите! – возмущаясь, сказал я.

Бабель как будто не расслышал моих слов. Он бросал камешки и долго молчал.

– У меня нет воображения, – упрямо повторил он. – Я говорю этосовершенно серьезно. Я не умею выдумывать. Я должен знать все до последней прожилки, иначе я ничего не смогу написать. На моем щите вырезан девиз – «Подлинность»! Поэтому я так медленно и мало пишу. Мне очень трудно. После каждого рассказа я старею на несколько лет. Какое там, к черту, моцартианство, веселье над рукописью и легкий бег воображения! Я где-то написал, что быстро старею от астмы, от непонятного недуга, заложенного в мое хилое тело еще в детстве. Все это – вранье! Когда я пишу самый маленький рассказ, то все равно работаю над ним, как землекоп, как грабарь, которому в одиночку нужно срыть до основания Казбек. Начиная работу, я всегда думаю, что она мне не по силам. Бывает даже, что я плачу от усталости. У меня от этой работы болят все кровеносные сосуды. Судорога дергает сердце, если не выходит какая-нибудь фраза. А как часто они не выходят, эти проклятые фразы!

– Но у вас же литая проза, – сказал я. – Как вы добиваетесь этого?

– Только стилем, – ответил Бабель и засмеялся, как старик, явно кого-то имитируя, очевидно, Москвина. – Хе-хе-хе-с, молодой человек-с! Стилем-с берем, стилем-с! Я готов написать рассказ о стирке белья, и он, может быть, будет звучать как проза Юлия Цезаря. Все дело в языке и стиле. Это я как будто умею делать. Но вы понимаете, что это же не сущность искусства, а только добротный, пусть даже драгоценный, строительный материал для него. «Подкиньте мне парочку идей, – как говорил один одесский журналист, – а я уж постараюсь сделать из них шедевр». Пойдемте, я покажу вам, как это у меня делается. Я скаред, я скупец, но вам, так и быть, покажу.

 

На даче было уже совсем темно. За садом рокотало, стихая к ночи, море. Прохладный воздух лился снаружи, вытесняя полынную степную духоту. Бабель зажег маленькую лампочку. Глаза его покраснели за стеклами очков (он вечно мучился глазами).

Он достал из стола толстую рукопись, написанную на машинке. В рукописи было не меньше чем сто страниц.

– Знаете, что это?

Я недоумевал. Неужели Бабель написал наконец большую повесть и уберег эту тайну от всех?

Я не мог в это поверить. Все мы знали почти телеграфную краткость его рассказов, сжатых до последнего предела. Мы знали, что рассказ больше чем в десять страниц он считал раздутым и водянистым.

Неужели в этой повести заключено около ста страниц густой бабелевской прозы? Не может этого быть!

 

Я посмотрел на первую страницу, увидел название «Любка Казак» и удивился еще больше.

– Позвольте, – сказал я, – я слышал, что «Любка Казак» – это маленький рассказ. Еще не напечатанный. Неужели вы сделали из этого рассказа повесть?

Бабель положил руку на рукопись и смотрел на меня смеющимися глазами. В уголках его глаз собрались тонкие морщинки.

– Да, – ответил он и покраснел от смущения. – Это «Любка Казак». Рассказ. В нем не больше пятнадцати страниц. Но здесь все варианты этого рассказа, включая и последний. А в общем, в рукописи сто страниц.

– Все варианты?! – пробормотал я.

– Слушайте! – сказал Бабель уже сердясь. – Литература не липа! Вот именно! Несколько вариантов одного и того же рассказа. Какой ужас! Может быть, вы думаете, что это – излишество? А вот я еще не уверен, что последний вариант можно печатать. Кажется, его можно еще сжать. Такой отбор, дорогой мой, и вызывает самостоятельную силу языка и стиля. Языка и стиля! – повторил он. – Я беру пустяк: анекдот, базарный рассказ – и делаю из него вещь, от которой сам не могу оторваться. Она играет. Она круглая, как морской голыш. Она держится сцеплением отдельных частиц. И сила этого сцепления такова, что ее не разобьет даже молния. Его будут читать, этот рассказ. И будут помнить. Над ним будут смеяться вовсе не потому, что он веселый, а потому, что всегда хочется смеяться при человеческой удаче. Я осмеливаюсь говорить об удаче потому, что здесь, кроме нас, никого нет. Пока я жив, вы никому не разболтаете об этом нашем разговоре. Дайте мне слово. Не моя, конечно, заслуга, что неведомо как в меня, сына мелкого маклера, вселился демон или ангел искусства, называйте как хотите. И я подчиняюсь ему, как раб, как вьючный мул. Я продал ему свою душу и должен писать наилучшим образом. В этом мое счастье или мой крест. Кажется, все-таки крест. Но отберите его у меня – и вместе с ним изо всех моих жил, из моего сердца схлынет вся кровь, и я буду стоить не больше, чем изжеванный окурок. Эта работа делает меня человеком, а не одесским уличным философом.

 

Он помолчал и сказал с новым приступом горечи:

– У меня нет воображения. У меня только жажда обладать им. Помните, у Блока: «Я вижу берег очарованный и очарованную даль». Блок дошел до этого берега, а мне до него не дойти. Я вижу этот берег невыносимо далеко. У меня слишком трезвый ум. Ну, спасибо хоть за то, что судьба вложила мне в сердце жажду этой очарованной дали. Я работаю из последних сил, делаю все, что могу, потому что хочу присутствовать на празднике богов и боюсь, чтобы меня не выгнали оттуда.

Слеза блестела за выпуклыми стеклами его очков. Он снял очки и вытер глаза рукавом заштопанного серенького пиджака.

– Я не выбирал себе национальности, – неожиданно сказал он прерывающимся голосом. – Я еврей, жид. Временами мне кажется, что я могу понять все. Но одного я никогда не пойму – причину той черной подлости, которую так скучно зовут антисемитизмом.

 

Он замолчал. Я тоже молчал и ждал, пока он успокоится и у него перестанут дрожать руки.

– Еще в детстве во время еврейского погрома я уцелел, но моему голубю оторвали голову. Зачем?.. Лишь бы не вошла Евгения Борисовна, – сказал он вполголоса. – Закройте тихонечко дверь на крючок. Она боится таких разговоров и может плакать потом до утра. Ей кажется, что я очень одинокий человек. А может быть, это и действительно так?

Что я мог ответить ему? Я молчал.

– Так вот, – сказал Бабель, близоруко наклонившись над рукописью. – Я работаю, как мул. Но я не жалуюсь. Я сам выбрал себе это каторжное дело. Я как галерник, прикованный на всю жизнь к веслу и полюбивший это весло. Со всеми его мелочами, даже с каждым тонким, как нитка, слоем древесины, отполированной его собственными ладонями. От многолетнего соприкосновения с человеческой кожей самое грубое дерево приобретает благородный цвет и делается похожим на слоновую кость. Вот так же и наши слова, так же и русский язык. К нему нужно приложить теплую ладонь, и он превращается в живую драгоценность.

 

Но давайте говорить по порядку. Когда я в первый раз записываю какой-нибудь рассказ, то рукопись у меня выглядит отвратительно, просто ужасно! Это – собрание нескольких более или менее удачных кусков, связанных между собой скучнейшими служебными связями, так называемыми «мостами», своего рода грязными веревками. Можете прочесть первый вариант «Любки Казак» и убедитесь в том, что это – беспомощное и беззубое вяканье, неумелое нагромождение слов.

Но тут-то и начинается работа. Здесь ее исток. Я проверяю фразу за фразой, и не единожды, а по нескольку раз. Прежде всего я выбрасываю из фразы все лишние слова. Нужен острый глаз, потому что язык ловко прячет свой мусор, повторения, синонимы, просто бессмыслицы и все время как будто старается нас перехитрить.

 

Когда эта работа окончена, я переписываю рукопись на машинке (так виднее текст). Потом я даю ей два-три дня полежать – если у меня хватит на это терпения – и снова проверяю фразу за фразой, слово за словом. И обязательно нахожу еще какое-то количество пропущенной лебеды и крапивы. Так, каждый раз наново переписывая текст, я работаю до тех пор, пока при самой зверской придирчивости не могу уже увидеть в рукописи ни одной крупинки грязи.

 

Но это еще не все. Погодите! Когда мусор выброшен, я проверяю свежесть и точность всех образов, сравнений, метафор. Если нет точного сравнения, то лучше не брать никакого. Пусть существительное живет само в своей простоте.

 

Сравнение должно быть точным, как логарифмическая линейка, и естественным, как запах укропа. Да, я забыл, что, прежде чем выбрасывать словесный мусор, я разбиваю текст на легкие фразы. Побольше точек! Это правило я вписал бы в правительственный закон для писателей. Каждая фраза – одна мысль, один образ, не больше. Поэтому не бойтесь точек. Я пишу, может быть, слишком короткой фразой. Отчасти потому, что у меня застарелая астма. Я не могу говорить длинно. У меня на это не хватает дыхания. Чем больше длинных фраз, тем тяжелее одышка.

 

Я стараюсь изгнать из рукописи причастия и деепричастия и оставляю только самые необходимые. Причастия делают речь угловатой, громоздкой и разрушают мелодию языка. Они скрежещут, как будто танки переваливают на своих гусеницах через каменный завал. Три причастия в одной фразе – это убиение языка. Все эти «преподносящий», «добывающий», «сосредоточивающийся» и так далее и тому подобное. Деепричастие все же легче, чем причастие. Иногда оно сообщает языку даже некоторую крылатость. Но злоупотребление им делает язык бескостным, мяукающим. Я считаю, что существительное требует только одного прилагательного, самого отобранного. Два прилагательных к одному существительному может позволить себе только гений.

 

Все абзацы и вся пунктуация должны быть сделаны правильно, но с точки зрения наибольшего воздействия текста на читателя, а не по мертвому катехизису. Особенно великолепен абзац. Он позволяет спокойно менять ритмы и часто, как вспышка молнии, открывает знакомое нам зрелище в совершенно неожиданном виде. Есть хорошие писатели, но они расставляют абзацы и знаки препинания кое-как. Поэтому, несмотря на высокое качество их прозы, на ней лежит муть спешки и небрежности. Такая проза бывала у самого Куприна.

 

Линия в прозе должна быть проведена твердо и чисто, как на гравюре.

Вас запугали варианты «Любки Казак». Все эти варианты – прополка, вытягивание рассказа в одну нитку. И вот получается так, что между первым и последним вариантами такая же разница, как между засаленной оберточной бумагой и «Первой весной» Боттичелли.

– Действительно каторжная работа, – сказал я. – Двадцать раз подумаешь, прежде чем решишься стать писателем.

— А главное, – сказал Бабель, – заключается в том, чтобы во время этой каторжной работы не умертвить текст. Иначе вся работа пойдет насмарку, превратится черт знает во что! Тут нужно ходить как по канату. Да, так вот... – добавил он и помолчал. – Следовало бы со всех нас взять клятву. В том, что никто никогда не замарает свое дело.

<...>

Утром приехал из Одессы Изя Лившиц. Он приезжал всегда по вечерам, и этот ранний приезд меня удивил.

Не глядя мне в глаза, он сказал, что четыре дня назад, 7 августа, в Петрограде умер Александр Блок.

Изя отвернулся от меня и, поперхнувшись, попросил:

– Пойдите к Исааку Эммануиловичу и скажите ему об этом... я не могу.

Я чувствовал, как сердце колотится и рвется в груди и кровь отливает от головы. Но я все же пошел к Бабелю.

Там на террасе слышался спокойный звон чайных ложечек.

Я постоял у калитки, услышал, как Бабель чему-то засмеялся, и, прячась за оградой, чтобы меня не заметили с террасы, пошел обратно к себе на разрушенную дачу. Я тоже не мог сказать Бабелю о смерти Блока.

 

Фото Т.Н.Тэсс, из архива И.Л.Лившица
Фото Татьяны Тэсс

Из всей блестящей плеяды одесских писателей – славных представителей Южно-русской школы, имя И. Э. Бабеля сияет звездой первой величины. Его феноменальный талант, трагическая судьба, его выдающиеся литературные достижения привлекли к нему внимание европейских читателей еще в начале 30-ых годов прошлого века. А сегодня его знают и читают во всем мире – в Европе и Америке, в Азии и Австралии. Не говоря уже о том, что при звучании этого имени сердца всех одесситов, независимо от места их нынешнего проживания, наполняются законной гордостью и любовью. Да, Исаак Бабель – великий сын Одессы: он многим обязан ей, равно как и она – ему. И если Александр Пушкин, по словам его одесского друга поэта Василия Туманского, дал Одессе «Грамоту на бессмертие», то Исаак Бабель создал ее неумирающую легенду.

Бабель жил в очень сложное время, стремясь его осмыслить и в него вписаться, балансируя между ошибочными истинами и честными заблуждениями, пытаясь своей литературной деятельностью залатать прорехи в понимании или непонимании происходящего. Он говорил: «Надо все время мучительно думать. Над темой, над словом, над сюжетом». И, конечно, над жизнью, как мы сейчас понимаем…

И знаменитый персонаж Бабеля мудрец Арье Лейб из рассказа «Как это делалось в Одессе» в определенном смысле – сам автор. Во всяком случае, в сентенциях, которые он высказывает, слышен не только голос и интонации самого Бабеля, но и его заветные мысли. В конце рассказа Арье Лейб говорит: «Теперь вы знаете все… Но что пользы, если на носу у вас по-прежнему очки, а в душе осень…».

Фразы Бабеля отточены и афористичны, такое чувство, что они существовали всегда.

И мне кажется, если бы произошло какое-то чудо и Исаака Бабеля не убили бы в 1940-ом году на Лубянке, и он продолжал писать, то, думаю, со временем он бы стал первым одесским писателем, удостоившимся Нобелевской премии. Он был из писателей демиургов, из тех, кто создает миры.

И в дни, когда подготовка к открытию памятника нашему выдающемуся земляку вступила в решающую стадию, Бабель, его творчество и его человеческая трагедия вновь приблизились к нам, еще раз подчеркнув необходимость не только знать, но и помнить. Помнить о тех, кто прошел свой крестный путь, причем прошел лишь в силу того, что родился раньше и поневоле попал в эту ленинско-сталинскую мясорубку, которая изначально и была настроена так, чтобы уничтожать самых лучших, самых талантливых, самых ярких…Они прошли этот путь не только до нас, но и вместо нас. И своей благополучной, мирной и свободной жизнью мы обязаны в том числе и им. Без их трагического опыта мир и жизнь были бы совсем другими. И эта страшная диалектика, к огромному сожалению, существовала во все времена: люди гибли в концлагерях и тюремных застенках совсем не напрасно – они принимали смерть ради тех, кто придет после них, ради того, чтобы будущие поколения этот опыт никогда не испытали..

Что мы можем сделать для них?

Только помнить.

Помнить и поклоняться…

Валерий Хаит
(автор идеи всенародного сбора
средств на памятник Исааку Бабелю,
координатор его установки)

август 2011 г.